nalymov | Исламское

Пишет Кейван Ширази.

Я – американский сын иранских иммигрантов. Мои родители приехали в США в 50-е годы, и я родился и вырос на Среднем Западе. Сегодня я считаю себя просто американцем, а не ирано-американцем, поскольку не могу относиться с уважением к примитивно-сепаратистскому мышлению тех, кто идентифицирует себя подобным образом. Несмотря на то, что семья моя изначально была мусульманской еще, наверное, с раннего Средневековья, ныне я не практикующий мусульманин, да и не был им никогда.

Но ближе к делу: последние события в мире и моя собственная трактовка их смысла подвигли меня недавно к заключению о том, что сделаться мусульманином у меня явно нет никаких шансов даже в будущем. Причина такого ощущения - в убеждении, к которому я пришел: посвящение себя исламу связано с серьезным риском потери человеческого облика и права именоваться цивилизованным человеческим существом.

Как многие в мире после 11 сентября я задавался вопросом: что заставляет мусульман превращаться в абсолютно кровожадных террористов? Поначалу я настаивал на том, что проблема в исламских экстремистах, особенно в ваххабитах из Саудовской Аравии. Когда со мной спорили, указывая на присущую самому исламу моральную отсталость, я отметал такие обвинения, подчеркивая, что лично знаком с практикующими мусульманами, которые столь же миролюбивы и неагрессивны, как и любой другой народ на планете.

Я и сейчас знаю, что это правда, но первая часть моего резонерства - о том, что приличное поведение некоторых мусульман оправдывает весь ислам - стала мнением, защищать которое у меня больше нет ни сил, ни охоты. Просто я всем сердцем почувствовал, что это не так. Каждая крупинка здравого смысла во мне требует, чтобы я не тешил себя подобными мыслями.

И все-таки мой отказ от защиты ислама был вызван не беспрестанной чередой террористических актов мусульман в Ираке и почти во всех других местах планеты. Кое-что произошло 30 лет назад. Я об этом почти не думал, но совсем недавно вдруг осознал значимость события, в котором заключен один из ключей к пониманию того, почему глобальный терроризм – это почти исключительно исламское явление.

В 1974 году, уже почти в 20-летнем возрасте, я прилетел на несколько недель к родне в Иран. Многие из тех людей ныне уже бежали в Европу и Северную Америку, но в 70-е годы, когда у власти стоял шах, Иран был страной, авторитарное правительство которой не очень закручивало гайки - если вы не слишком проявляли антагонизм к правителю, то могли вести относительно нормальную и благополучную жизнь. Жизнь в Иране при шахе не была пикником, но она ничем не напоминала тот кошмар, в который превратилась при нынешних исламофашистах в чалмах. Тогда было полно мест похуже Ирана. Сегодня их не так уж и много.

В том же году моя сестра приехала в Иран с мужем – голубоглазым скандинавским блондином с фермы в северной Айове. Он был хипповат, хотя и не вызывающе, и демонстрировал уйму дружелюбного любопытства в отношении экзотических мест вроде Ирана, Турции и Афганистана, по которым эта парочка путешествовала в старом фольксвагенском фургоне.

По большей части мы проводили время с родственниками по материнской линии, но на пару дней съездили к старшему брату отца, у которого была квартира в Тегеране. У дяди было тесновато: он делил квартиру с женой и кучей родни, включая мою бабушку. Ее не стало в 1992 году, но я часто о ней думаю, вспоминая доброе лицо и тонкий, словно чирикающий голос.

Она была набожной мусульманкой, и хотя и была неграмотной в фарси, умудрилась научиться чтению Корана в оригинале, на арабском. До сих пор она для меня – самое точное приближение к образу святой. И все же, несмотря на всю ее доброту и нежность до конца жизни, святой она не была. По-моему, достичь этого уровня ей мешала именно ее исламская вера.

Бабушка обрадовалась, когда я позвонил в дверь дядиной квартиры. В тот раз со мной были сестра с мужем, и в доме царило веселье. По мере знакомства зять нравился бабушке все больше. Я точно это помню. Он был для нее желанным гостем. Но все равно она избегала всякого физического контакта, не желая ни обнять его по-родственному, ни пожать руку. Причина проста: он был немусульманином, то есть «наджас». Слово можно перевести как «грязь», в глубоком смысле «мерзость», что-то вроде «неприкасаемых» в индуистском обществе.

Людей, приверженных нормам ислама, учат, что касаться немусульман – то же самое, что трогать свинину или алкоголь. Бабушка отнюдь не хотела ему зла, но, будучи мусульманкой, чувствовала, что должна следовать диктатам в отношении немусульман. Это был не столько акт враждебности к моему зятю, сколько акт капитуляции перед религией. Ее доброта и нежность не имели ничего общего с принадлежностью к мусульманству, как я прежде считал. Она была нежной и доброй вопреки исламу, потому что единственное, чему ее научил ислам, так это высокомерное презрение к прочим верам и тем, кто им следует.

Вы можете задаться вопросом, как она справлялась с такой очевидной противоречивостью. Как сочетались симпатия к нему и радушное приглашение его в дом - с исламом, который учил ее, что все немусульмане – мразь? Ответ, на мой взгляд, в том, что мусульмане, сохраняющие человеческие ценности и приличия, делают это, поступаясь своей верой и каким-то образом отклоняясь от нее.

Как учат кораническое писание и хадисы, правоверный и чистый мусульманин должен иметь сердце, настолько напоенное ненавистью к «неверному», что у большинства людей попросту нет сил оставаться нетерпимым варваром круглый сутки. И поэтому они потихоньку убеждают себя, что будут правильными мусульманами, но лишь до определенного предела. Они будут почитать Коран, но не воспринимать его чересчур буквально. Они просто молчаливо игнорируют большую часть того, что повелевает им делать Коран.

Моя покойная бабушка сохранила доброе сердце и веселый нрав, потому что в ее душе было что-то помимо ислама, что-то – как его ни назови, - что сражалось с исламом и не подпускало его слишком близко, позволяя ей подняться намного выше того фашиствующего громилы, которого лепит по своей мерке исламская доктрина. Она подчинялась исламу, но, соблюдая все внешние нормы покорности, починялась ему лишь отчасти.

А теперь сравните мою бабушку с кем-то вроде Умм Нидаль – членом хамасовского парламента в Газе. Даже по убогим палестинским моральным стандартам эта женщина – чудовищная ведьма, паучиха Шелоб у орков, которая упивается тем, что ее сыновья взрывают себя просто ради удовольствия и «чести» убить нескольких евреев. Умм Нидаль – тоже правоверная мусульманка, но настолько не святая, что едва может считаться человеческим существом: она так неописуемо зла, что даже ее насильник находился бы на более высоком моральном уровне, чем она – если, конечно, кто-то окажется таким идиотом, что решится дотронуться до этого омерзительного создания.

Так чем же отличается Умм Нидаль от моей бабушки? По-моему, разница в том, что, заглянув в душу палестинской ведьмы, вы не найдете там ничего, кроме ислама, кроме полного подчинения этой уродливой идеологии.

Я больше не могу доказывать, что источник мировой проблемы – какое-то исламские экстремисты типа ваххабитов. Да, они точно наихудшие, подлейшие из подлых исламского мира, так сказать. Но не ваххабиты – суть проблемы, а ислам. И поэтому я не смогу и пытаться стать хоть каким-то мусульманином, и тем более – «правильным» мусульманином. Постыдна сама мысль об том, чтобы пасть так низко. И я искренне благодарен чуду, по которому моя добрая бабушка смогла избежать участи той палестинской ведьмы.